Наши травмы. Откуда они берутся?

То, что для одного человека травма, для другого — пустяк. Сверстники обозвали ребёнка в школе — кому-то это не обидно совсем, а кому-то очень. У одной девочки тридцать лишних килограммов, и слова одноклассников её не задевают. Другая весит сорок шесть, убеждена, что должна весить сорок пять, — и те же слова становятся травмой, из которой потом вырастает булимия или анорексия.

Эмоциональный шок в момент травмы устроен как физический. Когда мы режем руку, сначала боли нет. Потом она приходит — и работает как помощник: показывает, что что-то не так, заставляет взять бинт или вызвать врача.

Что происходит в момент травмы

В психике то же самое: сначала оцепенение, как будто ничего не случилось. Человек слышит «я тебя больше не люблю, я ухожу» — и в первый момент не знает, как к этому относиться. Он словно отключён от собственных чувств. У кого-то это длится недолго, потом приходят слёзы, или смех как защита, или желание всё кому-то рассказать. Так эмоции отреагируются.

Гораздо тяжелее, когда они не отреагируются. Вы наверняка видели на похоронах: кто-то рыдает, а кто-то держится совершенно спокойно и распоряжается процессом. Внимание нужно тем, кто как будто не переживает. Вечером у такого человека случается инфаркт. Или он уходит в работу и работает очень много — а внутри остаётся закапсулированный шок.

Привычка блокировать чувства часто наследуется. В семье не выносили сор из избы: не спорили, не скандалили. Отец приходил пьяным, мать молча раздевала его и укладывала спать, чтобы не тревожить детей. Ребёнок в такой семье учится не выражать эмоции, а контролировать ситуацию.

В момент травмы личность раскалывается на три части:

• плачущий ребёнок, который страдает;
• контролирующий ребёнок, который всегда настороже;
• изначальный ребёнок — тот, каким человек был до травмы.

Бывают и системные травмы. Мы рождаемся, уже имея опыт того, что переживала мать во время беременности, и неся последствия того, что случилось с погибшими, раскулаченными, репрессированными предками.

Формы агрессии, которые не принято считать агрессией

В России об агрессии говорят в одном значении: драка, грубость, оскорбление. «Бьёт — значит любит». Но есть формы куда более разрушительные.

Сарказм — форма пассивной агрессии и способ контролировать партнёра. Исследователи, разбиравшие бытовые убийства, замечали: погибшие часто были саркастичны. Подковыривали, насмехались над близкими, а близкие терпели. До поры.

Откладывание. «Вынеси, пожалуйста, мусор». — «Сейчас вынесу». Через час снова. И так до тех пор, пока другой не сделает это сам — с накопленной злостью.

Враньё. Отец пообещал сыну велосипед и не купил ни завтра, ни через год. Считается, что слово надо держать перед деловыми партнёрами, а перед близкими и младшими необязательно. Ребёнок делает вывод: на родителей полагаться нельзя. И когда потом случается что-то по-настоящему тяжёлое, он им ничего не говорит.

У меня есть клиенты, которые пережили в шестнадцать-семнадцать лет очень тяжёлые вещи и не рассказали дома. Спрашиваю почему — им это просто не пришло в голову. Единственное, что они ожидали услышать: «ты хочешь, чтобы у мамы остановилось сердце?»

Сенсорная депривация

Состояние «не к кому пойти, не к кому обратиться» называется сенсорной депривацией. Это не обязательно полное отсутствие внимания. Родители могут быть заботливыми: одевают, обувают, покупают тетрадки. Но не передают тепла и приятия — того, без чего потом не строятся партнёрские отношения.

У неё было ощущение, что она живёт на своём этаже. У неё первый, у взрослых третий. Они там разговаривают друг с другом, а к ней не заглядывают. И бросают вниз подачки в виде еды и одежды.

Идут две подруги, курят, разговаривают, рядом идут двое пятилетних детей. Ребёнок просит пить — мать протягивает бутылочку, не глядя в его сторону, и продолжает разговор. Питьё он получил. Внимания — нет.

Ребёнок, выросший в такой обстановке, становится очень привязчивым. Он готов отдать партнёру буквально всё за дефицитные для него знаки внимания. Одна моя клиентка — человек с двумя образованиями — переписала на мужчину свою квартиру. Он дарил цветы и говорил, какая она замечательная, а потом начал требовать подтверждений любви. Со стороны это выглядело безумием. На самом деле это совершенно нормальный человек, травмированный в детстве.

Есть и обратный механизм — чувство вины. Чтобы выжить рядом с родителем, который ведёт себя плохо, ребёнку нужно считать его хорошим. Значит, плохой — я. Поэтому у мамы и папы на меня не хватает времени.

Если депривация длится долго, человек однажды решает: «больше никогда я к вам не обращусь». Такие люди вырастают самостоятельными до предела — всё делают сами, никому не доверяют, боятся близости, потому что близость означает риск потерять свободу или потерять саму близость. Это очень отличается от здоровой сепарации, когда взрослый человек в своё время уходит от родителей и строит собственную семью.

Гиперопека

Жертвы гиперопеки говорят о родителях одно и то же: «они не научили меня жить».

Со мной в классе учился мальчик из очень хорошей семьи. Его до десятого класса провожала в школу бабушка — и забирала домой его шубу и зимние ботинки. Если уроки отменяли, он сидел у раздевалки и ждал: уйти сам он физически не мог.

Другая история — однокурсница по Бауманскому. В перерыв она приходила в буфет, где продавали булочки. Если видов было два-три, она брала все и раздавала то, что не понравилось. Если семь — она смотрела то на одну, то на другую, пропускала вперёд очередь и за сорок пять минут не могла выбрать ничего. Сейчас ей около сорока, и она до сих пор не может выбрать мужа. Потому что в детстве выбор всегда делал кто-то другой.

И при депривации, и при гиперопеке базовые потребности остаются неудовлетворёнными. В первом случае — потребность в нежности, заботе, поддержке. Во втором — потребность принимать собственные решения и отвечать за них.

Круг безопасности

Представьте, что в общении вы окружены мыльным пузырём. Это защита. Травмированный человек вынужден удерживать её постоянно. И если кто-то пытается зайти внутрь, сначала включается пассивная агрессия: молчание, враньё, насмешка. Если не помогает — открытая агрессия. Если и это не помогает — жёсткость.

Поэтому вместо того, чтобы замыкаться в пузыре, стоит однажды честно ответить себе на два вопроса:

• Что меня обижает?
• Когда я испытываю тревогу в общении с людьми?

Может быть, когда вам дают указания. Может быть, когда о чём-то просят. А может быть — когда вам предлагают помощь, и вы уверены, что за неё придётся чем-то платить.

Что можно сделать уже сейчас

• Взять паузу. Если партнёр что-то предлагает, а внутри поднимается привычный отказ — возьмите час. Не бесконечную паузу, именно час. Потом позвоните и скажите решение.
• Подвигаться. Прогулка, пробежка, любое физическое действие снимает тревогу лучше, чем размышления.
• Не идти на трудный разговор голодным и уставшим. Травмированный человек срывается в негатив именно в этих состояниях.
• В момент паузы спросить себя: какую ситуацию из прошлого мне это напоминает?

И самое главное — научить близкого человека вас беречь. Сказать прямо: «мне пока трудно принимать от тебя подарки, потому что мама всегда требовала что-то взамен». Это не слабость. Это точность.